Регистрация

Восстановление пароля
Все выпуски
Осень
2018
#БАРХАТНАЯ ЭВОЛЮЦИЯ
/ ОНИ СРАЗУ ПРИВЛЕКАЮТ К СЕБЕ ВНИМАНИЕ. НЕ ЗАМЕТИТЬ ИХ В ПРОСТРАНСТВЕ BOSCOCASA ПРОСТО НЕВОЗМОЖНО. РОСКОШНЫЕ ВЕНЕЦИАНСКИЕ ТКАНИ BEVILACQUA ЗАСТАВЛЯЮТ СЕБЯ ВНИМАТЕЛЬНО РАССМАТРИВАТЬ И ДЕМОНСТРИРУЮТ ТАКТИЛЬНОЕ ОЩУЩЕНИЕ БОГАТСТВА. СПЕЦИАЛЬНЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ BOSCOMAGAZINE АНДРЕЙ ЛОШАК ОТПРАВИЛСЯ НА РОДИНУ БРЕНДА, ЧТОБЫ ЛИЧНО УВИДЕТЬ, КАК СТАНКИ XVII ВЕКА ПРЕВРАЩАЮТ ТЫСЯЧИ НИТЕЙ В НАСТОЯЩИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИСКУССТВА /
текст и фото АНДРЕЙ ЛОШАК
#Bevilacqua – единственная фабрика в Венеции, делающая бархат и шелк традиционным способом
#CEO компании Альберто Бевилакуа хотел быть дипломатом, потом преподавал экономику, но, когда заболел отец, вернулся на фабрику
#Компанию Bevilacqua основал Луиджи Бевилакуа в XIX веке, но есть свидетельства, что семья Бевилакуа занимается ткачеством уже много веков

Оказаться впервые в Венеции, когда тебе за 40, – это очень правильно. К этому возрасту уже мало что может удивить, но Венеции это удается. Хорошо, что у меня в запасе был день до посещения фабрики. Я ходил, оглушенный красотой, вдоль каналов и фотографировал, фотографировал, фотографировал – как и десятки тысяч других туристов, толпы которых начинаешь замечать только на следующий день. Бродский сказал, что, пока есть Венеция, лучшая инвестиция – это акции «Кодак». Он ошибся – инвестировать надо в смартфоны с хорошей камерой. Из транса я вышел, когда одна нахальная чайка выхватила у меня из левой руки кусок пиццы, пока правой я пытался сфотографировать солнечные блики с моста Риальто.

На следующий день ровно в 10 утра в лобби отеля меня встретила Федерика – директор по продажам, она же пресс-менеджер Bevilacqua: в небольших семейных компаниях работникам часто приходится совмещать несколько позиций. Когда мы выходим из улочек тишайшего Каннареджо на шумную Страда Нова, чтобы переправиться на гондоле на другой берег Гранд-канала, Федерика начинает сыпать фактами:
– Каждый год Венецию посещает 35 миллионов туристов. По 100 тысяч туристов в день. А жителей в городе чуть больше 60 тысяч. То есть почти по два туриста на человека. Конечно, жить тут тяжело – многие переезжают на материк. Число жителей сокращается. Братья Бевилакуа, хоть и коренные венецианцы, тоже последние годы живут на материке. К сожалению, Венеция – рай для туристов, но не для местных. Кстати, 80% баров и ресторанов принадлежат иностранцам, в основном китайцам.

Под эти невеселые рассказы мы пробираемся сквозь рыбный рынок и, минуя лабиринт улочек и мостиков головокружительной красоты, оказываемся у старинного палаццо со скромной табличкой «Luigi Bevilacqua. Antica tessitura in Venezia». При входе нас встречают бархатные шторы с фирменным знаком фабрики. Раздвигая их, я будто проваливаюсь во времени – как в старом фильме Гиллиама «Бандиты во времени», где герои заходили в шкаф и оказывались в прошлом. Я говорю об этом Федерике. Кажется, она меня не очень понимает. Федерика не про образность, а про информацию. Девушка-википедия, она с порога начинает экскурсию:
– Кстати, первыми продавать, а потом и производить в Европе бархат стали венецианцы. Наши предприимчивые предки чего только не завезли первыми в Европу: порох, мороженое, венерические болезни. Квартал красных фонарей, кстати, тоже наше изобретение.
Мы входим в коридор, напоминающий картинную галерею: справа и слева от меня висят в рамках различные артефакты, рассказывающие о славной династии Бевилакуа. Федерика становится возле репродукции картины эпохи Возрождения.
– Компанию основал Луиджи Бевилакуа в XIX веке, но есть свидетельства, что семья Бевилакуа занимается ткачеством уже много веков. Это – копия картины Джованни Мансуэти «Взятие под стражу святого Марка в синагоге», 1499 год. Мансуэти был учеником Джентиле Беллини, брата Джованни, одного из основателей венецианской школы живописи. Всего этого можно не знать, но коктейль «Беллини», названный в честь живописца, вы наверняка пробовали. – Федерика улыбается. – Еще одно венецианское изобретение. Так вот, на картине есть надпись с указанием имен знатных венецианцев, заказавших ее. Среди них Джакомо Бевилакуа, ткач. Так что мы считаем, что нам больше 500 лет.

В годы написания этой картины ткацкое дело в Венеции достигло наивысшего расцвета – в городе насчитывалось более 16 тысяч ткацких станков. Эта шелковобархатная пышность легла сочными красками на картины венецианцев Карпаччо, Тициана, Веронезе. В прекрасной книге Павла Муратова «Образы Италии», написанной более 100 лет назад, приводится интересный факт: в 1514 году, то есть всего через 15 лет после того, как сеньор Джакомо Бевилакуа увековечил свое имя на картине Мансуэти, венецианский сенат решил обложить налогом куртизанок, для чего была проведена их перепись. Оказалось, что в 150-тысячном городе живет более 11 тысяч куртизанок. Эта внушительная цифра объясняет, почему именно в Венеции вырос величайший развратник своего времени – Казанова. Венецию называли столицей удовольствий и развлечений, чем она, собственно, остается и по сей день, разве что количество куртизанок поубавилось (что, впрочем, тоже не факт). Этот гигантский праздник жизни требовал соответствующего антуража. Муратов напрямую связывает зашкаливающее количество куртизанок с расцветом венецианских ремесел, в том числе и ткачества: «Чтобы нарядить и убрать всех этих женщин и всех патрицианок, сколько нужно было золота, сколько излюбленного венецианками жемчуга, сколько зеркал, сколько мехов, сколько кружев и драгоценных камней! Никогда и нигде не было такого богатства и разнообразия тканей, как в Венеции ХVI–XVII веков».

– Теперь мы единственная фабрика в Венеции, делающая бархат и шелк традиционным способом, – говорит Федерика. И непонятно, чего в ее голосе больше: грусти или гордости. Вдоль стен висят образцы работ для Стокгольмской мэрии, Белого дома в Вашингтоне, королевского дворца в Кувейте и, наконец, для Московского Кремля. У российской власти явная слабость к венецианскому бархату ручной работы – Бевилакуа делали также элементы убранства для Константиновского дворца и музея Фаберже в Петербурге. В отдельном зале – образцы коллабораций с миром высокой моды: одежда, сумки, шляпки и прочие аксессуары, созданные в сотрудничестве с такими брендами, как Valentino, Dolce & Gabbana, Roberta di Camerino.

Мы входим в цех – мое путешествие в далекое прошлое продолжается. Это самый красивый цех из всех, что я видел. Ткацкие станки, которые используются на фабрике, сделаны в XVII-XVIII веках. Они сами по себе произведение искусства.

– Раньше здесь была Школа шелкового ткачества Венецианской республики. Луиджи Бевилакуа приобрел это здание вместе с 18 старинными станками. Он их восстановил и таким образом спас великую традицию от полного уничтожения. Других таких станков не осталось, – рассказывает Федерика.

Сквозь окна падают мягкие лучи солнца, в них кружится вековая пыль. Полумрак, в ряд стоят потемневшие от времени деревянные конструкции с валиками из муранского стекла, на которые натянуты хлопковые нити – будущая основа. Вдоль основы прыгает челнок и тянет поперечную нить. Никакого привычного производственного шума – только аналоговый стук станков, приходящих в движение нажатием педали. Основа прошивается шелковыми нитями – как и 500 лет назад, их закупают в Китае. Нити постепенно превращаются в бархат, бархат – в орнамент. 50 сантиметров узорчатого полотна можно ткать на таком станке два дня – на автоматическом за то же время можно произвести 6 метров. На материке у Бевилакуа есть фабрика с самыми передовыми современными станками, но качество ручной и машинной работы несопоставимо – это видно даже такому профану, как я. Соответственно, отличается и цена – погонный метр самого дорогого машинного бархата доходит до 860 евро, а самого дорогого ручного – до 5 тысяч. Хорошая новость для российских высокопоставленных любителей эксклюзивного товара – теперь его можно заказать и купить, не покидая пределов родины.

Мы склоняемся над огромным станком. «Мы редко его используем, – рассказывает Федерика, – он рассчитан на 15 тысяч шелковых ниток, задействованных одновременно в производстве ткани. Бархат для Кремля мы изготавливали именно на нем. Нам надо было повторить очень сложный орнамент на обшивке мебели – ничего подобного мы не делали лет 50. Пришлось вызывать пожилую ткачиху-пенсионерку, чтобы она обучила более молодых. Цена одного погонного метра такой ткани – 11 тысяч евро». Мне показывают фирменный бархат Бевилакуа под названием soprarizzo (буквально – «поверх завитков»). Его суть в том, что на одной ткани создаются узоры из бархатного ворса разной обработки – один пушистый, другой обрезанный. Их сочетание создает причудливую игру светотени на ткани.

Окончательно почувствовать себя современником Казановы мешают только татуировки на руках ткачих и гигантский архив картонных перфокарт с дырочками, напоминающих мне об уроках информатики в моем позднесоветском детстве. Это так называемые жаккардовые карты – специальные матрицы, с помощью которых можно запрограммировать нанесение узора, пусть и при непосредственном участии ткача. Есть дырочка – нить поднялась, нет дырочки – осталась на месте. Челнок прокидывает в образовавшийся зев нить, формируя двусторонний орнамент, где одна сторона является цветовым или фактурным негативом другой. Каждая карта – это примерно полмиллиметра узора. Соответственно, чтобы создать полтора метра узорной ткани, нужно 3000 перфокарт, связанных в одну ленту. Иногда эти ленты растягивались на несколько десятков метров. Жаккардовые машины с их программным управлением стали прообразом первых ЭВМ. Изобретенные в начале XIX века конкурентами из Лиона, эти машины – единственное технологическое новшество, которое позволили себе Бевилакуа в производстве традиционных венецианских тканей.
В шоу-руме знакомлюсь с Родольфо Бевилакуа – директором компании. Разговаривая, мы оказываемся с ним на мраморной площадке, типичной для венецианских домов на каналах, – что-то среднее между балкончиком и мостком для швартовки лодок. Не знаю, как эта штука будет звучать по-русски, но венецианцы называют ее pentile, то есть просто «пирс».
Родольфо показывает на вывеску Bevilacqua над нашей головой. «Мы – единственное действующее предприятие на Гранд-канале», – с гордостью говорит он. Разговор не очень клеится – я почти не говорю по-итальянски, он – по-английски, Федерика вполне бы сгодилась на роль переводчика, но для нее на узком pentile нет места. Из нескольких реплик Родольфо, сделанных на итальянском, я понимаю, что он много лет проработал адвокатом, но в 1993 году, когда заболел отец, был вынужден оставить практику и заняться фабрикой. Типичная история для директора семейной компании этого поколения. Они все пытаются поначалу куда-то вырваться, а заканчивают все равно делом их фамилии, которое обречено стать и делом жизни. Мы улыбаемся и некоторое время стоим молча, глядя на суету маломерных судов всех видов и оттенков. Под ногами трется о мрамор изумрудная вода Адриатики. Наверняка Родольфо просто задумался о новых поставках или логистике сбыта, но мне нравится думать, что этой паузой он дал мне почувствовать ту самую пресловутую связь времени и пространства, которая есть в любом фамильном бизнесе, опирающемся на традиционные ремесла. Чтобы, стоя на этом старинном куске мрамора, я понял, насколько неразрывно связаны Бевилакуа с их бархатом ручной выделки и этот фантастический город, вершина творения человеческих рук. И тут до меня доходит: руки. Руками и связаны. Рукотворностью. Руки созидали, накапливали опыт и мастерство, передавали – тоже из рук в руки, хранили, любили, защищали. Эти руки бережно донесли до нас город в его первозданной красе, они же сохранили древнюю традицию ручного производства венецианских тканей. Я бы осмелился поспорить с Бродским, назвавшим Венецию «возлюбленной глаза». Нет, Венеция – возлюбленная рук, искусных и заботливых.

Мое знакомство с семьей Бевилакуа продолжается. В дверях появляется Альберто – самый представительный из братьев, как и полагается быть CEO компании. Спрашиваю сразу у двух братьев, как же они выживают в эпоху конвейерного производства. Сначала отвечает Альберто: «Было непросто. Иногда мы подумывали, а не превратить ли наше здание в отель, а производство перенести на материк – это точно приносило бы больше денег. Но мы решили, что это было бы неправильно. Это как с муранским стеклом – если они сделано не в Мурано, а где-то еще, какое же оно муранское?» Родольфо продолжает мысль брата: «Дело в том, что мы всегда думаем прежде всего о фабрике. Не фабрика служит нам, а мы – фабрике». Говорит он это без всякого позерства, и мне становится понятно, почему он прервал свою карьеру адвоката, так же как Альберто – карьеру дипломата. Потому что процветание фабрики для них – семейный долг. Фабрика – такой же член семьи, как мать, отец (и далее вниз по генеалогическому древу вплоть до 1499 года). Разве можно бросить члена семьи умирать? Может, конечно, у некоторых народов и можно, но не у итальянцев. И вот в какой-то момент Бевилакуа-старший говорит Бевилакуа-младшему: «Теперь твой черед управлять фабрикой». И как бы там ни бунтовал младший, он возвращается управлять. Потому что семейный долг – это святое.

#На станке риза для Флорентийского собора – Bevilacqua долгое время были официальными поставщиками Ватикана и по сей день выполняют много церковных заказов
#Жаккардовые карты – специальные матрицы, с помощью которых можно запрограммировать нанесение узора
#На валики из муранского стекла натянуты хлопковые нити – будущая основа. Вдоль нее прыгает челнок и тянет поперечную нить
#Вдоль стен в шоуруме расставлена и развешана изысканная продукция фабрики – парча, лампас, дамаст и бархат всех цветов и узоров
#Ткачихи приходят работать на фабрику по окончании Венецианской школы искусств, после чего еще 5 лет проходят обучение на фабрике – работа требует огромного мастерства
BOSCO DI CILIEGI Контакты:
Адрес: г. Москва, Красная площадь, 3, ТД ГУМ 109012,
Телефон:8 800 500-44-36, Электронная почта: internetboutique@bosco.ru