Регистрация

Восстановление пароля
Все выпуски
Зима
2017/2018
#ЧЕРНАЯ РУСАЛКА
/ BOSCOMAGAZINE ПРЕДСТАВЛЯЕТ НОВЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПРОЕКТ. СОВРЕМЕННЫЕ РОССИЙСКИЕ ПИСАТЕЛИ РАЗМЫШЛЯЮТ НА ТЕМУ СЕМЬИ – В САМОМ ШИРОКОМ СМЫСЛЕ. РОДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ, ОБЩИЕ ИНТЕРЕСЫ, ОДИНАКОВЫЕ СВОЙСТВА ПРЕДМЕТОВ – ПОНЯТИЙ У ЭТОГО СЛОВА ГОРАЗДО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ТО, ЧТО НАМ ТАК ХОРОШО ЗНАКОМО С ДЕТСТВА. НОВЫЙ НОМЕР, НОВЫЙ АВТОР, НОВАЯ ИСТОРИЯ, КОТОРАЯ ПУБЛИКУЕТСЯ ВПЕРВЫЕ /
текст ИГОРЬ САХНОВСКИЙ

Сокрушительно печальное открытие, которое может сделать человек в зрелом возрасте, заключается в том, что его единственно близкие, самые родные люди так и не дожили до его любви.
Зато в свои неполные восемь этот человек ухитрился выловить из воздуха пронзительную догадку о том, что все его родственники – агенты иностранной разведки, засланные в страну только для того, чтобы следить лично за ним. И мама с отцом, и баба Роза (бабушка по отцу). Ну, не считая разве что младшей вечно сопливой сестры, которую невзначай родили уже здесь – в конспиративных, скорей всего, целях.
Не буду притворяться, что я тут ни при чем: речь идет о нашей странноватой семейке, чего уж греха таить. На мой взгляд, мама и отец не слишком старательно соблюдали свою «агентскую» легенду, они даже не были похожи на правильных супругов – скорее на пару влюбленных, регулярно сходящих с ума друг от друга, от ревности, от несовпадения характеров и слов. Запах какой-то невнятной трагедии доносится до меня от того вечера, когда они собрались (впервые в жизни) пойти вдвоем в театр на «Бахчисарайский фонтан» – постановку заезжей балетной труппы, от всей той драгоценной праздничности, маминого черного платья в белый горох, с голыми плечами, ее улыбчивой нервозности, остро-приторных волн «Красной Москвы», накрахмаленной рубашки и редкого благодушия отца. Собрались пойти – и в последний момент раздумали, не пошли. Вот так же, внезапно и бесповоротно, они однажды раздумают жить вместе, и отец уедет на Байкал в поисках фортуны – менее конкретной, чем должность главного энергетика Никелькомбината. Так что главную шпионскую миссию – следить за мной – эта парочка, увлеченная своей личной жизнью, исполняла не очень-то внимательно: они, к примеру, дружно прозевали мое кругосветное путешествие, о котором я еще скажу.
Кстати, за младшую сестру я им сильно благодарен. Когда ее принесли из роддома, она мне сразу понравилась. Такая спокойная, неразговорчивая крупная девица розового цвета. Я сразу предложил свою помощь в качестве жениха, исходя из простой домашней логики: лучше, когда подрастет, выдать ее замуж за меня, чем отдавать кому-то постороннему.
Со временем сестра не перестала меня восхищать. На фоне говорливой суеты окружающих она могла сойти за маленького Будду – всегда важная и сияющая. Родителей беспокоила ее упорная молчаливость, но я-то знал, что моя сестра просто не любит зря болтать. Она говорила крайне редко и только по делу. Первое слово я вообще услышал от нее, когда ей было два года. Мама работала в вечерней школе, они с отцом часто задерживались допоздна, и меня оставляли за няньку. Мне было приятно и не скучно оставаться наедине с сестрой: с ней можно было поговорить хоть о чем, даже о самых секретных вещах. Как-то раз я создал транспортное средство, употребив для этого эмалированную суповую кастрюлю с ручками, бельевую веревку и наиболее полезные фрагменты сломанного трехколесного велосипеда. Теперь можно было с удобством катать сестру по комнате, от окна до кровати и обратно, не прерывая содержательных монологов. Обсуждалось, например, положение средневековых пиратов, которые потерпели бедствие в открытом океане и случайно высадились на тушу кита. Как они там? Смогут ли продержаться, разжечь костер и хлебать свой пиратский ром? В общем, ситуация тяжелая, надо было срочно что-то решать. Но в эту минуту мы сами попали в аварию, наехав на ножку стола. Пассажирка вывалилась на пол и громко стукнулась головой. Любая другая сестра сразу же раскричалась бы, а моя – только сделала недовольное лицо. Я, конечно, как водитель чувствовал себя виноватым, поэтому попросил прощения. И тут моя сестра вымолвила слово, от которого я тоже чуть не свалился под стол. Она сказала: «Прощаю». Это было самое первое, что я от нее в жизни услышал. И хотя заявление прозвучало скорее как «пасяю», мы еще никогда не беседовали на столь высоком, светском уровне.
Но в дальнейшем все чаще получалось так, что я сестру оставлял одну: сбегал от нее из двора, уходил в себя и в собственную жизнь, как в дальнее плавание, уезжал насовсем в другие города и страны. Научившись читать в четыре года и проглотив всю доступную мне тогда письменно-печатную продукцию, включая надписи на заборах, карамельные фантики и сурово адаптированные мифы Древней Греции, я теперь на вопросы назойливых взрослых: «Кем ты хочешь стать?», коротко отвечал: «Одиссеем». Сестрица бежала за мной по двору как доверчивая собачка, теплые байковые рейтузы пузырились под коротким платьем, а я, героический мерзавец, гнал ее: «Не ходи за мной! Отстань!» – и она отставала, и уходила без обиды, маленькая прекрасная женщина, отвергнутая мальчишеской спесью.
В моменты обострения личной жизни родители отсылали меня на другой конец города к бабе Розе – самому влиятельному человеку в нашей «агентской» семье. Она жила одна в коммунальной комнатушке с соседями и совсем не выглядела бабушкой-старушкой, а была красивой и стройной. По утрам она надевала купальник, и мы ехали с ней на пляж. Или шли в кинотеатр «Мир» на фильм о Фантомасе.
Так получилось, что все главные вещи в жизни я узнал не от школьных учителей, а от бабы Розы. Например, что все люди смертны, откуда берутся дети, о том, что мой исчезнувший дед не враг народа и что любить – это значит невзирая ни на что. Задолго до школы она же научила меня читать, писать, плавать, играть в карты, в шахматы и домино.
Еще она рассказала мне о Пушкине, а немного позже – потрясшую меня историю про черного мальчика Абрама Ганнибала. Его похитили в Африке торговцы невольниками, посадили на корабль, чтобы доставить на рынок рабов. И пока судно уходило от берега за горизонт, сестра этого Ганнибала долго-долго плыла за кораблем, за братом – черная такая русалка, – и никто не знает, что с ней сталось: сумела она вернуться или утонула. Да и о самой этой девочке мы узнали только благодаря ее брату, который попал в Россию, был другом и слугой Петра Первого, воевал под Полтавой со шведами, учился в Париже и стал прадедушкой главного русского поэта. Всю жизнь он помнил о ней, помнил, как она плыла, и знал, что она тосковала по нему. «Кто-нибудь должен по тебе тосковать», – сказала мне баба Роза.
Незадолго до своего попадания в первый класс я решил, что перед поступлением в школу надо успеть сходить по-быстрому в пробное кругосветное путешествие. Наша улица упиралась хвостом в Центральный парк культуры и отдыха, который интриговал меня примерно как джунгли. Я слышал от всезнающих соседок, что там, в зарослях акаций и волчьей ягоды, иногда совершаются преступления и половые акты, но не знал, что из них страшнее. Однако в ходе моего опасного путешествия акты не совершались ни разу, врать не буду. На самом старте за мной пыталась увязаться младшая сестра, но была безжалостно послана домой. Шел я налегке, без продуктовых запасов: так опаснее и увлекательнее, а с продуктами любой дурак смог бы. Главной моей задачей было не сбиться с курса, то есть не отвлечься и не сменить направление, – только так я вернусь в исходную точку, прямо к своему подъезду, обогнув земной шар. Позади джунглевой оградки тянулась бесцветная улица с неопрятными домишками частного сектора. Пришелец из пятиэтажки чувствовал себя здесь аристократом из родового поместья. Наблюдение за местными нравами показало, что среди аборигенов встречаются дети, чем-то выпачканные с ног до головы, и они лижут сладкие, прозрачно-малиновые петушки на палочках далеко высунутыми языками. Это было нелегкое испытание для исследователя, которому тоже страстно захотелось полизать леденец. Собственно, частными хибарами город и заканчивался. Дальше начиналось нечто безлюдное, сухое и каменистое, с воспаленным горизонтом и травяной горечью во рту. К вечеру становилось холодно. Приключениями здесь не пахло – только терпением и пылью.
По моим сегодняшним прикидкам, в тот день я отошел от города примерно на четыре километра и пребывал на подступах к Новотроицку. Здесь у меня случился жестокий упадок сил, и я был вынужден устроить привал у дорожной обочины. Но еще до того как одиссеевский азарт утих, меня настигло ошеломляющее открытие. Оказалось, что здания, в которых мы живем, и хваленые могучие заводы, и весь город целиком – это лишь маленькие смешные загородки посреди безжалостно большого простуженного пространства, абсолютно безразличного к нам, к нашим хотениям и страхам, ко всему, что мы считаем нежным или злым, милым или отвратительным. Конечно, в тот момент я не формулировал свое открытие такими словами, но чувствовал именно так. И это чувство, кажется, равнялось отчаянью первобытного человека, застывшего с разинутым ртом перед лицом равнодушной природы. Какой-то серый косогор с блестящими кремниевыми брызгами, где я споткнулся и разбил в кровь колено и локти, явился гораздо более простой и сильной реальностью, чем все, что я мог нафантазировать.
Меня подобрал с обочины усталый дядечка на мото цикле с коляской, и уже к полуночи я вернулся на и сходную позицию. Мама посмотрела на меня с сердитым любопытством и ничего не сказала.
Родители расстались, когда мне было двенадцать лет. Изредка отец приезжал в наш город и первым делом встречался не с бабой Розой, а с моей мамой. Он входил в квартиру ни свет ни заря, и я слышал за стеной, не совсем еще проснувшись, как они накидывались друг на друга – как изголодавшиеся влюбленные, словно бы разлученные войной.
Спустя восемь лет раздельной жизни отец, уже неизлечимо больной, написал маме письмо с просьбой о разводе. Причину просьбы он пояснял в этом же письме: развод понадобился, чтобы жениться на Людмиле: «Я после операций и облучения чувствую себя плоховато, а она единственная заботится обо мне, времени и сил не жалеет. Женитьба нужна формально».
Трудно сказать, какая логика судьбы надиктовала нам с сестрой встречу с этой женщиной: мы прилетели вдвоем чуть не на край света, чтобы проститься с отцом, и неизбежно повстречались с его новой супругой. Внешне она показалась мне в точности похожей на свою должность: начальница городского треста столовых и ресторанов.
Людмила налила нам куриного супа, поставила на кухонный стол тарелку с пирожками, села напротив и сказала:
– Вы, может, даже не поверите. Я за вашим отцом бегала восемь лет. Восемь лет, пока он на мне не женился! А все почему? Потому что он у вас настоящий изумрудик!..
Не знаю, зачем ей нужно было так откровенничать со мной, зеленым юнцом, и моей младшей сестрой, совсем девочкой. Сейчас мне кажется, что она неосознанно искала у нас защиты от его нелюбви. Хотя какая тут может быть защита, если человек равнодушен к тебе?
Одного лишь объяснения про «изумрудик» Людмиле показалось недостаточно. Ей не терпелось сообщить нам с сестрой еще одну подробность, которая на исходе восьми лет беганья за отцом лишала ее покоя. Это случилось уже после операции, когда отец на короткое время вернулся из больницы домой. Он не жаловался Людмиле на самочувствие, но иногда по ночам, во сне, бредил. Она лежала рядом и слушала его невольные откровения, боясь узнать что-то плохое. Вот и узнала. Однажды в бреду отец очень отчетливо и громко выговорил имя бывшей, покинутой жены. Даже несколько раз позвал: «Лида, Лида!» Под утро Людмила не сдержалась и в сердцах отчитала его: «Как же так? Лежишь тут в постели с одной женщиной, а во сне зовешь другую?» Отец оставил ее претензию без ответа. И теперь она терзала нас с сестрой бессмысленными грустными вопросами. Мы опустили глаза, как бы сожалея об отцовской бестактности. Уместных слов на эту тему у нас тоже не нашлось. Людмила сказала мне, чтобы я забрал вещи отца, какие захочу. Я взял старый полевой бинокль с шестикратным увеличением и большую готовальню с черным бархатным нутром – только то, что он увез когда-то из нашего дома.
Через полтора месяца она пришлет мне две посылки. В пыльных холщовых мешках, исписанных химическим карандашом, уместятся поношенный отцовский полушубок из овчины, стопка альбомов европейской живописи и тринадцать разрозненных томов Большой медицинской энциклопедии. Держа в руках эти вещи, я вспомнил, что, когда отец вел меня, еще маленького, по улице, он давал мне два пальца правой руки, чтобы я за них держался. А когда мы с ним виделись в последний раз, на прощание мы ни разу не коснулись друг друга и не обнялись.
Обниматься у нас с отцом было не принято. На вопрос мамы: «Как он там жил?», я зачем-то стал рассказывать то, что узнал от сотрудника отца по Энергетическому институту: в нерабочее время они вдвоем спускались в институтский подвал – экспериментировали там с шаровой молнией, которую создавали собственноручно. Потом я не сдержался и почти дословно пересказал услышанное от Людмилы, как отец во сне произносил мамино имя: «Лида, Лида!»
И на шаровую молнию, и на этот ночной отцовский оклик она ответила молча, без единого слова – только внятно кивнула. Кто-нибудь должен по тебе тосковать.

BOSCO DI CILIEGI Контакты:
Адрес: г. Москва, Красная площадь, 3, ТД ГУМ 109012,
Телефон:8 800 500-44-36, Электронная почта: internetboutique@bosco.ru